Вера и любовь Божия в испытаниях

«Сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин. 5:4)

Проповедь священника Константина Корепанова.

Видеозапись сделана в ночь с 7 на 8 марта 2025 года на Божественной литургии, которая по традиции состоялась в Верхней Пышме в крестильном храме святителя Стефана Великопермского.

Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа.

Интересный роман есть у одного зарубежного писателя, Грэма Грина, который называется «Сила и слава». Это строчки, взятые из окончания наших молитв, с которыми мы встречаемся, например, читая правило ко Святому Причащению. Православным такие книги читать очень полезно, но категорически нельзя. Это разрушит их хрупкий мир. Там, в этом романе, священник католический пытается выбраться из Мексики, которая объята пламенем войны. И как в своё время в Советском Союзе, на всех католических священников там объявлена охота, – в том числе и за ним. Он – последний священник католический. Священник очень плохой, гнусный, мерзкий, но – последний священник. Он пытается спасти свою жизнь и выбраться в сопредельную американскую страну, где ему сулят жизнь и безопасность. И вот, несмотря на все свои скорби, мытарства, проблемы, он выбирается, он попадает в США, ему наливают виски уже по ту сторону границы; он может выдохнуть, потому что теперь он – в полной безопасности, но от границы – несколько десятков метров. Он сидит в доме на веранде, собирается пить это виски, и с той стороны границы, из Мексики, один человек кричит, что ему нужна исповедь. Священник знает, что тот лжёт, ничего ему не нужно; он видел этого человека раньше, встречался с ним раньше, он знает, что это – ловушка для него, но сделать ничего не может, – и он, отставив в сторону свою стопку невыпитую, идёт, понурив голову, опустив руки. Он знает, что сейчас будет. Оно это и будет, его схватят, как только он перейдёт границу, и расстреляют. Но он не может ничего с собой сделать. Он идёт принять эту исповедь, которой нет и быть не может, и всё это ловушка. Но человек просит исповеди. Это роман о немощи человеческой и силе Божьей.

Напомнил мне этот отрывок о том, что не только священник, но, собственно, каждый христианин очень часто в жизни делает то, что он должен делать, хотя совсем ему этого делать не хочется. Более того, он знает, что в этом нет никакого смысла, но отказаться это делать он не может.

Вот некоторое время назад ко мне пришла, я не знаю, как назвать это Божье творение, – язык не поворачивается назвать её женщиной, а по статусу нельзя назвать её девушкой, ибо она замужняя жена и носит под сердцем ребёнка. Обратилась эта очень молодая женщина, потому что её муж пропал без вести, его никто не видел убитым, но никто уже долго не видел живым.

И все вокруг говорят, что надо просто принять эту смерть, а она принять её не может – и не должна она её принимать; поэтому она пришла ко мне. Всё её окружение очень церковное, это очень христианская община; её родители и все, кто окружает, очень церковные люди, а значит, люди очень трезвые; а ей не нужна трезвость, – ей нужна вера, и она пришла ко мне, чтобы этой верой зарядиться. Мы с ней поговорили; я понимаю, что шансов никаких нет, говоря языком здравого смысла; но мы же не можем играть в эту игру: два пишем, три в уме; и надо было рассказать и о том, что верить даже при наличии объективных доказательств крайне необходимо. Если мы будем опираться на объективные доказательства, вся наша вера ничего не стоит. И вот, надо было убедить её, что есть смысл верить, что муж её живой; но раз об этом говоришь, надо верить в это самому. Вот я месяц верил и молился, чтобы муж был живой. Два дня назад написали, что он убит; ну доложили из Рязанского морга, что тело его обнаружено, и ей сообщили. Она сегодня попросила встречи после службы. Вот я вспомнил эту историю про этого священника католического: как ягнёнок, обречённый на заклание, ты идёшь на встречу с этой женщиной, у которой погиб муж. Ей всего-то 22 года, у неё ребёнок под сердцем, и женаты они всего-то 2 года. Она очень красивая, но её муж ещё красивее, необыкновенный человек.

Это очень трудно – говорить с человеком о том, что у неё убит муж. Но вы не знаете, какова эта трудность. Во-первых, она вовсе не предъявляла претензий.

Она просто верила и просила подтверждения, как жить ей, сознавая, что муж её жив, ибо для христианина смерти нет. Как прожить, как вместить, как жить в повседневной жизни, сознавая, что мужа с тобой нет, – и в то же время, что он есть, ибо во Христе все живы, – значит, жив этот человек. Как с этим жить? Как это практически осуществлять?

Понимаете, она почти не плакала, она просто искала опору в своей вере. Ведь если смерти нет, значит, он жив. Как это теперь переживать? Она не опытный человек, хотя она с детства церковная, с детства причащалась, но в вере она, естественно, не искушённая.

И ты же сидишь рядышком с человеком, который говорит тебе о том, что, – я даже не знаю, как это назвать, – о том, что вот – ты; а её муж – это совсем не то, что ты. И тебе чрезвычайно стыдно: чем можно оправдать моё собственное бытие? Я-то зачем живу? Если такие люди страдают и такие люди погибают, какой смысл в моей собственной гнусной жизни? Какой от меня толк, если чистые, любящие, целостные, верующие люди уходят на небо? В чём оправдание моей собственной жизни? Это очень больно, это очень стыдно; это как будто ты – очень маленький гнусный мальчишка, а с тобой сидит Божий человек, ангел почти, который ждёт от тебя подтверждения, утешения, – а ты, как более мудрый и опытный, понимаешь что, на самом деле, это она – светлая и большая, а ты – маленький и грязный. Очень трудно с этим жить, с этим говорить.

Не утешать надо. Это совсем другое состояние. Её нельзя назвать святой в смысле Серафима Саровского или в смысле Иоанна Кронштадтского, но это человек неизмеримо чище, неизмеримо светлей, неизмеримо целостнее, чем то, что являешь собой ты сам.

Вторая сложность. Вторая сложность – это принять… Это всегда сложно, но ведь понимаете, когда вы просите, молитесь, верите, вы же не притворяетесь, вы же не играете. Это же надо по-настоящему верить в любовь Божью.

И как объяснить? У неё нет вопросов, она принимает это. У меня лично есть вопрос, – у меня: мы ведь молились, мы ведь верили. Как же так?

Ну, когда умирает, погибает, уходит обыкновенный человек или плохой человек, то это спокойно принимаешь, – а когда ты видишь и понимаешь из рассказов, из всего, что говорится, что этот человек – необыкновенный, то – почему? Вот, у него верующая, молодая, красивая жена, ребёнок, и ты молился… Почему, где, как так получилось, что молитва не принята? И это – очень важный опыт, очень нужный опыт, потому что очень трудно жить с мыслью о том, что Бог что-то не сделал. Ведь это обыкновенный человек может позволить себе роскошь подумать, что Бог не слышит, что Бог не внимает, что Бог обиделся, что Бог разозлился, разгневался. У священника такой роскоши нет. Он должен встать перед Престолом и сказать: «Благословен Бог наш». Он может сказать это только сердцем: языком это сказать нельзя. Иначе огонь Божественной Литургии сожжёт твоё сердце. Ты должен верить в неистощимую, непостижимую, невыносимую любовь Божью, иначе ты не сможешь стоять у Престола славы нашего Бога.

Ты не выдержишь этого: у тебя сгорит совесть, и ты станешь человеком с сожжённой совестью, ты будешь лгать сначала себе, а потом людям. И, в конце концов, эта ложь сатанинская тебя убьёт.

Нельзя. Как же быть? – это надо же как-то принять, надо же как-то вместить! Надо в этом эпизоде страшного человеческого горя увидеть, почувствовать, прикоснуться к любви Божьей. Потому что ничем другим эта смерть, это вдовство и это сиротство не может быть по существу, как только явлением Божественной любви.

Человеку легко размышлять и рассуждать, и сказать, и объяснить всё, – а священник этого сделать не может. Он должен принять всё происходящее как действие Божественной любви, иначе он перестанет быть священником. Он будет просто играть какую-то роль.

А третье – не то чтобы неожиданно, – я знал, что так будет, – поэтому предложил ей не заходить в храм. Но так получилось, что мы зашли в храм и сидели на лавочке. Кто приходит в Троицкий собор, тот примерно представляет, о чём идёт речь. Вот сидим мы с девушкой, конечно, у неё на лице не написано, что она – молодая вдова. Но видно же, что она плачет. Да даже если не плачет, а просто сидит человек и с кем-то разговаривает, – потрясающее нечувствие всех окружающих людей, – потрясающее! Люди подходят – кто-то берёт благословение, кто-то берёт автограф, кто-то просит открыть бачок, кто-то говорит о том, что он будет там-то, там-то, что надо сделать то-то, то-то. Вот дела никому нет, что сидит человек и разговаривает с другим человеком.

Это невозможно нигде. Потрясающее нечувствие в храме! Никакого благоговения, никакой тайны. Как будто мы сидим на базаре и базарим. А если базарим – почему бы мне не подойти и не побазарить тоже? Почему у нас нечувствие такое? Я не знаю. Но для меня это было очень ценно. Я не пожалел, что не пошёл в машину, хотя знал, что так будет.

Это всегда больно. Но вдруг я увидел это с другой стороны.

А церковь, – она разная. Один сегодня плачет, а другой сегодня женится. У одного сегодня горе, он хоронит сына. А у другой сегодня радость: она нашла своего потерянного сына. И все они идут к Богу; кто – с радостью, кто – с горем.

Кто с каким-нибудь нелепым грехом, типа порнофильма, который он посмотрел в 80-е годы. А кто-то приходит с реальным грехом, который он осознал и ныне раскаивается и приносит Богу покаяние слез.

И Бог принимает всё: и горе, и плач, и боль, и радость. Это бес говорит, чтобы все мы были печальны, унылы: как ты смеешь радоваться, когда кругом столько горя? Это не Божьи слова. Это слова врага нашего, который хочет, чтобы всем нам было плохо. Чтобы все мы были заключены в круговую пороку плохости, и те, кому хорошо, не радовались из-за того, что есть те, кому плохо, и чтобы все были связаны печалью, тоской, унынием. И никто бы не смел благодарить Бога.

Да, это трудно, когда ты разговариваешь с человеком о настоящей боли, а люди приходят с каким-то своим пустяком. Но ты понимаешь, что это не просто базар, это жизнь. Жизнь огромная, большая, непостижимая, как Бог, – жизнь, в которой все люди что-то переживают, и у всех – что-то своё.

И Бог находит ключик к каждому человеку, для того чтобы, рано или поздно, каждый человек, каждый вдруг узнал, как сильно, как непостижимо, как невыносимо любит его Бог. И чем больше ты узнаёшь свет другого человека, – тем больше ты познаёшь любовь Божью к себе самому. Ты не изнемогаешь от невыносимого стыда от того, что тебе никогда таким уже не стать, – а ты преисполняешься благодарностью, ибо я не такой, – но и моё ничтожество Бог любит, и я на что-то вроде ночного горшка годен, – ибо как жить без ночного горшка или без суковатой палки, которая тоже для чего-то нужна?

И веник, и совок, и поганая метла, и поганая тряпка в доме тоже нужны, а не только сервизы, вазы, хрусталь, люстры, цветы и канделябры. Много сосудов в доме, и все они на что-то нужны. И чем величественнее, чем светлее явленный тебе сосуд Божий, тем больше ты чувствуешь не только своё убожество, но и ту невероятную любовь Божью, которая тебе, ничтожному, явлена. Не мудрено любить таких светлых и целостных людей, – мудрено любить таких, как я, – первого из грешников.

И вот, ты понимаешь, что жизнь – жизнь, возлюбленная Богом, всё многообразие человеческого рода – это удивительная тайна. Удивительная, потому что не все мы одинаковы, и нет каких-то совершенно стереотипных историй, несчастливых, не несчастливых, но у каждого своя собственная история, свой собственный грех, свои собственные отношения с Богом, и Бог снисходит к каждому настолько, что позволяет каждому человеку думать о своих отношениях с Богом, что они – особенны. И Он не сердится за это на человека. Он позволяет так думать, – лишь бы человек сам вкусил Божественной любви и научился бы, принял бы, что в этом мире нет, никогда не было, никогда не будет и быть не может ничего, кроме любви Божественной, через край переполняющей всё житие. И вся премудрость этого жизненного пути, всего этого винегрета, бурлящего бульона жизни – в том, чтобы человек, в конце концов, это понял. Потому что тогда удивительная искренняя благодарность, восхищение, восторг, славословие изойдёт из души человеческой, и человек позна́ет действительно Бога своего, в любви Своей снисшедшего к каждому, чтобы его не просто спасти догматически от каких-то известных вещей, а чтобы обнять его и напитать Собой, и сделать его радостным. Аминь.

Аудиозапись проповеди: disk.yandex.ru/d/r_76xknf
Видеозапись на нашем канале в YouTube: youtu.be/kLFGj_OkCfI
Видеозапись на нашем канале в RUTUBE: rutube.ru/video/62f2

Автор: Константин Корепанов
Текстовая запись: Елена Плотникова

_____________________________
#оКонстантинКорепанов

Источник: https://vk.com/wall-156269624_8483