Память всех русских святых

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Сегодня Святая Церковь празднует день памяти всех русских святых, всех святых, в земле нашей просиявших.

Мы, по-настоящему, наверное, и не задумываемся, — разве только если случилось нам побывать на удивительной литии, накануне этого праздника, когда мы пытаемся перечислить всех русских святых поимённо. Но, как говорится в каноне, посвящённом этому празднику, мы включаем сюда и тех, кто прославлен, но мы о них не знаем, — то есть, они стали святыми, но нам о них ничего не ведомо, — так и тех, кто ещё не прославлен, не известен, и никто не знает, что он — святой, но он — святой, Бог принял его в Свои Небесные обители.

Это — огромный сонм людей, и там — не только русские по крови, как мы привыкли думать, соотнося русскую Церковь, русский мир только с теми, кто русский по крови. Там есть, скажем, Антоний Римлянин, который приплыл сюда из Рима и подвизался здесь в новгородских пределах; там есть и грек митрополит Феогност, — один из величайших московских святителей, там есть и болгарин, и румын, — есть даже немцы. Императрица Александра Фёдоровна приняла православие, прошла крестный путь со своим мужем, императором Николаем, — и здесь же, на этом месте была убита и вошла в Небесные обители, прямо отсюда — в Царство Божие. И много других национальностей, не русских по крови, вошли в обители Небесные как часть русских святых.

И с географией не всё так просто. Кто-то упокоился в Киеве, — а, скажем, мощи преподобного Паисия Величковского пребывают в Румынии. Мощи преподобного Силуана Афонского, или Иоанна Русского — в Греции. А святой Иоанн Шанхайский, который родился в Малороссии, имя, прозвище получил по китайскому городу Шанхаю, мощами упокоился в Америке, в Сан-Франциско. Герман Аляскинский — русский человек, подвизавшийся на Аляске, и там приведший множество людей ко Христу, — и много других. Если всех их перечислять, это бы заняло слишком много времени, — но мы должны представлять, что это — огромный мир людей совершенно разных по происхождению (как мы привыкли говорить: по крови) и совершенно в разных местах подвизавшихся, — причём, казалось бы, совершенно чуждых и русской культуре и православной вере, — как равноапостольный Николай Японский, который всю свою жизнь и всё своё служение посвятил тому, чтобы привести японский народ ко Христу, и немало в этом преуспел, — как и дело проповеди упомянутого уже Иоанна Шанхайского, который трудился и в Шанхае, и в Палестине.

А в чудесном каноне, который составлен в честь памяти русских святых, поминается множество — тысячи христиан, которые стали мучениками в Китае: китайцы по крови, но члены Русской Православной Церкви, тоже причислены к русским святым, мученически погибшим во время Боксёрского восстания в конце XIX — начале XX века.

Это — удивительный, огромный мир, включающий множество разных людей: князей и крестьян, бояр и купцов, — как, допустим, преподобный Серафим Саровский; и женщин, и мужчин, и даже детей, — как Артемий Веркольский, например; — много-много людей разных, и этот самый канон в честь праздника называет весь этот великий сонм людей — нашими родственниками, нашими сродниками по плоти: ведь они принадлежали нашему народу.

Когда мы говорим: «наш народ», — мы понимаем это как не только тот народ, который живёт сейчас, здесь, — ходит по этой земле и живёт в этих городах и говорит на русском языке. Это ведь — огромный народ, который жил здесь, который создал эти города, который вспахал эту землю, который присоединил, в том числе, и эту землю к Русскому миру, который здесь проповедовал Евангелие, который здесь крестил людей и созидал души человеческие и храмы Божьи. Это — мир, который существует тысячу лет, а, может, и больше. Если брать тех людей, которые жили здесь, скажем, — в Херсонесе (нынешний Крым) заселённом тогда ещё греками, — но на нашей территории, на нашей земле, — это очень, очень большой мир. Это всё — действительно, часть нашего народа, и мы воспринимаем, — по крайней мере, Церковь велит нам воспринимать себя частью этого сонма святых, а их — частью нашего народа.

И очень греет сердце мысль о том, что это — наши родственники, близкие наши, родные наши люди. Мы же ведь очень хотели, чтобы у нас на небесах был близкий, родной человек, с кем мы не просто познакомились через книжку, а родственниками которого мы являемся.

Вот, был такой замечательный день в моей жизни, когда я встретился с человеком, который сказал, так просто, когда мы пили чай: «Мой дедушка — священномученик.» Каково это — иметь родственника-священномученика на небесах? — Или, как в известной повести Юлии Вознесенской «Мои посмертные приключения», — где она говорит о ходатайстве своего родственника, тоже священномученика. Каково это — иметь родственника — святого? И, конечно, когда мы вдумаемся, вчувствуемся в слова Божественных песнопений этого дня, мы нет-нет да и проникаемся мыслью: «Мы же все — один народ! Мы все — одной крови, одного духа, одной веры, и эти люди знают нас, они молятся за нас; это — близкие наши! Мы говорим — по крайней мере, говорили на одном языке, и это — удивительное дело!»

Но так ли это на самом деле? Когда мы говорим в молитве «Святая Русь», — скажем, в той молитве, которую мы читаем, молясь о том бедствии, которое случилось сейчас с нашим народом, — мы говорим: «Святая Русь», — что это? Всё количество людей, проживавших и проживающих на территории России — и тех, которые ещё будут жить? Мы называем Святой Русью тех людей, которые, скажем, — здесь расстреливали царскую семью? Или взрывали храм, — или разворовывали храм Христа Спасителя в Москве? Людей, которые были надсмотрщиками в ГУЛАГе, или уголовниками в ГУЛАГе? Или людей, которые были теми священноисповедниками и мучениками в ГУЛАГе? Это — один народ, с церковной точки зрения? Это всё — Святая Русь, или нет? Когда мы говорим: «Святая Русь», ставим мы между Святой Русью и Россией знак равенства? Это — одно и то же: те, которые убивают, — и те, кого убивают? Те, которые веруют, — и те, которые отрекаются от Христа? Те, кто строит, — и те, кто разрушает? Те, которые любят, — и те, которые ненавидят? Действительно ли это — один народ?

Мы очень легкомысленно используем слово и образ Святой Руси в том, что, действительно, сложилось, — исторически и церковно — здесь, на этой земле.

Вот — я. Мой прадед умер в тюрьме, за веру: он был священником, и его за веру посадили в тюрьму — и он умер там, в тюрьме. Он — исповедник, или мученик, не причисленный пока к лику святых. Служил он в городе Магнитогорске, а умер в Кыштымской тюрьме.

И — моя бабушка, которая вместе с другими активистами засы́пала источник праведного Симеона Верхотурского; она была уроженкой села Меркушино, родилась там, стала первой пионеркой в этом селе и принимала в тех событиях активное участие. Я — потомок и той, и другого.

И так — все мы; в нас всё переплелось, перемешалось.

Чьи мы? Чьему народу мы принадлежим? За кого мы, действительно, переживаем? Какому Богу молимся? Каким ценностям служим?

Есть прекрасный образ в Библии, в Книге притч, в 9-й главе. Мы часто слышим отрывок из этой главы: «Премудрость создала себе дом и утвердила семь столбов. И говорит Премудрость: «Придите ко мне, все желающие жизни, премудрости, — я приготовила для вас пищу, я приготовила для вас питие. Вкусите — и будете жить!» Мы говорим это и принимаем, как пророчество о Христе. Но дальше, в конце 9-й главы, говорится о другой женщине: «женщина шумная, глупая, болтливая сидит на пороге и зовёт в свой дом: «Приходите ко мне и вкушайте мой хлеб, вкушайте моё вино, пейте мои радости!» И говорится дальше, в последней строчке 9-й главы: «…и пути её кончаются в преисподней».

Источник: https://vk.com/wall-156269624_4933