Проповедь о молитве и жизни в храме

Слова Господа нашего Иисуса Христа о том, что дом Мой или храм (по-церковнославянски) наречется домом молитвы. Это цитата из Ветхого Завета, и Христос повторяет слова Ветхого Завета, на которые ссылаются гнавшие Его иудеи, — что, если вы знаете, что храм есть дом молитвы, — почему вы сделали его вертепом разбойников? Почему вы перестали в этом храме молиться? И христианам все время напоминается, что в храм они приходят для того, чтобы молиться. Конечно, храм существует не для этого. Храм существует для того, чтобы здесь могли собираться верные и причащаться Тела и Крови Иисуса Христа, без чего нет жизни христианской, нет вообще никакой жизни, потому что причащение – и есть вкушение жизни.

Мы только тогда начинаем жить, когда вкушаем Тело и Кровь нашего Бога, за нас умершего и для нас воскресшего. Но чтобы это причащение было не в осуждение нам, чтобы мы действительно взошли к возможности подняться над суетой, отгородились от мира, убили мир в себе – для этого нужна молитва. Мы представляем себе молитву, как некое формальное действо. Когда мы держим в руках Молитвослов, тогда мы читаем молитвы. Но по существу, это не является молитвой вообще. Это считается – чтение некоего молитвенного текста. Вы читаете. Читаете, потому что вас научили читать. Но вы не молитесь, потому что каждый из вас знает, что в это время ваше сознание, также, как и ваше сердце, занято другим. Оно о чем-то думает, размышляет, что-то переживает, а язык продолжает читать.

И тот человек, который пытался сосредоточиться во время молитвы знает, как трудно это сделать, как сложно чтение переложить в молитву. И поэтому получается так, в конце концов, что некогда каждый из нас переступил порог храма. Переступил и попал в иной мир. Он просто смотрел, как остолбеневший человек, понимая, что есть красота, есть мир, о котором он ничего не знает. Он впадает в благоговейный трепет и переживает, впитывает, не молясь, потому что он еще не умеет молиться. Это просто маленький, тихий шепот сердца. Но он потрясен, он в трепете. Он благоговеет перед тем, что здесь есть, и он чувствует Бога. Но он уходит. И, когда в следующий раз он приходит в храм, он не всегда ощущает этот трепет. Он хочет его пережить, но его нет.

Он приходит, — ну да, что-то есть, но совсем не то, что в первый раз. А потом он начинает знакомиться с людьми, он знает каждого по имени. Он знает священника. У него восстанавливаются ровные, нормальные отношения со священником. Он знает, что надо приходить исповедоваться, надо причащаться, узнает, как надо ставить свечи, как нужно целовать иконы, какую одежду нужно носить и какие книги нужно читать, но он уже не чувствует в храме трепет, он не чувствует благоговения. Сначала он чувствовал, когда первый раз причастился, когда первый раз сходил на исповедь, а потом – ничего.

И вдруг он начинает себя ловить, – если он внимательный человек, – начинает ловить себя на мысли, что в храме он себя ведет, ничем не отличаясь от того, как он ведет себя на кухне. Он так же смеется, так же хлопает близкого по плечу, так же говорит: «Привет», так же говорит: «Замечательная сегодня погода», или еще что-то: «Да сколько можно это терпеть, эта пандемия уже всех достала», и прочие слова, касающиеся власти, — а то и священноначалия или что-нибудь про священника. И вдруг он начинает понимать, что в сущности, он в храме ведет себя, как дома, превратил храм в часть своего быта, а не себя превратил в ангела. Он не стал в храме тем, кем должен быть. Но храм превратил в знакомое, понятное место: в кухню, в гостиную или в собственную келью. И трепет уже совсем-совсем не приходит к человеку. Он перестал бояться Бога.

Если он еще чудом не вошел в алтарь, у него, по крайней мере, есть место в храме, которое вызывает у него трепет. Но, если он уже и в алтарь попал, и там все умерло, и он уже потерял страх Божий вообще, что чаще всего и происходит с нашими мальчиками пономарями, что происходит с нашими семинаристами, алтарниками, детьми воскресных школ. Почему? Поначалу трепеща, боясь, благоговея перед Богом, они вдруг это теряют, начинают бегать, смеяться, хохотать, и не чувствуют ничего. Ведь главное, они ничего не чувствуют. А, если приходя в храм, они ничего не чувствуют, что здесь Бог – они не чувствуют. Они начинают утверждать, что Его просто нет, что люди просто выдумали. Если дети – они теряют веру и уходят «на страну далече», если взрослые и скептически настроены – начинают все осуждать, все критиковать. И, действительно, доходят до вещей очень страшных. Если они не имеют критического разума, они просто начинают исполнять то, что им говорят, веруя, что в этом есть какой-то смысл, но Бога они не чувствуют. А это самое страшное – жить и не чувствовать Бога.

Отними от любого человека кислород,- и он сразу понимает, что ему его не хватает, потому что кислород есть жизнь. Он же чувствует, что дышит, — просто каким-то образом не обращая на это внимания. Но знает, что жизнь – это дыхание, хотя он не видит кислород, но он четко ощущает: в этом воздухе мало кислорода, в этом – много, здесь – чисто, здесь – грязно, здесь – тяжело людям дышать, здесь – легко дышать. Так же и с Богом: он должен чувствовать Бога, если он живой. И он должен чувствовать умаление Бога, когда попадает в обстановку, где Бога нет. А, если он везде одинаково чувствует себя: — что дома, что на даче, что в кино, что в супермаркете, что в храме – с ним что-то не то.

И все это потому, что человек забыл, что дом Божий должен быть домом молитвы. Если он перестает, переступая порог храма молиться, то храм превращается просто в здание, в котором есть некие священные предметы. Но эти предметы больше ничего ему не открывают, ни о чем не говорят, ничего не показывают. Поэтому молитва дана человеку для того, чтобы он влился в поток Божественной благодати, особой концентрацией которой является храм, чтобы он настроился и раскрыл свое сердце, как мы очищаем, – сорвав капусту в огороде, – мы очищаем ее, чтобы были, действительно, чистые листы. Мы расчищаем нечто грязное, чтобы проникнуть и достигнуть сердцевины.

Так же молитва срывает с нас покров мира и греха, плоти и страстей, чтобы мы могли почувствовать Бога, ибо наши грехи и страсти, мир и привязанности просто мешают нам это почувствовать. Он есть, Он — живой, Он наполняет не только этот храм, Он наполняет все бытие. Он наполняет то гнусное место, где мы работаем с этими людьми, которых мы не любим. Даже, если это вокзал или продуктовый магазин, Он там есть, но там труднее Его почувствовать. И опыт храма нам дан, чтобы научившись жить с Богом, чувствовать Бога здесь, в храме, научиться чувствовать Его на работе, дома с пьяным мужем или сварливой женой, в магазине, покупая билеты на вокзале, беседуя в метро с товарищем, чтобы мы научились чувствовать, что Бог и там тоже с нами есть.

И этот опыт жизни перед Богом, мы получаем именно здесь, в храме, потому что негде его больше получить. Через несколько минут, полчаса, может быть 40 минут, здесь священник вынесет чашу, которая есть Христос – Бог, пришедший в мир грешников спасти и напитать их жизнью. И здесь, в присутствии Бога мы должны Его почувствовать. Тогда мы узнаем, что такое чувство Бога там, за порогом этого храма. Чтобы на это настроиться, нужно молиться.

Для того изначально человек и крестился перед вратами храма, не просто исполняя формальную процедуру, а как бы снимая с себя суету плоти, греха, страстей и начинает первую молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешнаго». И, входя, здесь мы не упускаем, не оставляем эту молитву, пока не выйдем из храма. И пока мы будем делать так, всеми силами цепляясь за молитву, и пока мы находимся здесь, в храме, – мало ли времени пройдет, много ли, — все зависит от того, как отравлено и окаменело наше сердце, – но однажды мы почувствуем, что здесь все живет Им. Мы это почувствуем, поймем, какую силу имеет молитва.

И тогда мы, входя в храм, действительно будем избегать праздных разговоров, суеты, чего-то ненужного, вредного. И, даже общаясь с другим человеком, мы поймем, что общаемся мы с ним в присутствии Христа, что Христос соединил нас здесь, и мы общаемся с этим человеком совсем не так, как общались бы на улице или дома. Мы учимся и правильному общению с людьми, оставляя в стороне грубость, пошлость, ханжество и панибратство, которые убивают уважение к человеку, к любому человеку. А, если нет уважения к человеку, никакой любви никогда не будет, ибо любовь и начинается с уважения.

Этому мы тоже учимся здесь, в общине, потому что мы учимся общаться с другим человеком в присутствии нашего Бога, Творца и Отца его и моего или ее и моего. И все меняется, и начинается жизнь, наполненная Богом, с которой мы уходим в наши дома, которую мы уносим в наши дома и там делимся этой любовью, этой жизнью, этой радостью, этим опытом делимся с теми, кого здесь нет, — не поучая их, а раздавая им жизнь в наших объятиях, в нашем взгляде, в нашей помощи, в нашем служении, в нашем утешении, и в улыбке, излучая из себя, что мы были там, где они еще не были, и напитали себя именно тем, что очень нужно всякому человеку. И тогда изменится вся жизнь.

Поэтому и надо и приходить, и принуждать себя здесь молиться. Не формально тараторить что-то устами, а именно, придя пораньше, послушав храмовую тишину, и начиная медленно произносить слова: «Господи, Ты же здесь. Почему мне так плохо? Почему я так несчастна? Почему болеют мои дети, скажи. Я пришла к Тебе. Ответь мне на вопрос». И эта мысль наполняется любви и храма. А вы продолжаете ее к Богу изливать: «Почему мне плохо? Почему? Ведь я же верю в Тебя. Я же иду к Тебе. Я же… Ах, заповеди. Я же что-то не исполняю. Скажи, что. Укажи мне».

И тут звучит слово Евангельское, которое говорит: вот что. – «Ах, я-то думала, людей надо осуждать, потому что они, в сущности, негодяи. Оказывается, не надо их осуждать. Надо научиться не осуждать. Как, Господи? — я не умею. Я не умею не осуждать. Что мне надо сделать, чтобы не осуждать?» И что-то еще падает на сердце. Что-то еще проникает в сознание. Вот таким должно быть стояние перед Богом.

Это не значит, что мы должны взять в руки четки, желательно подлиннее, и ходить, и крутить их, и вертеть молитву, при этом, сознание в другом месте. Мы можем крутить четки, стоять в храме, а ум наш в это время решает вселенские задачи, как мир спасти от второй волны короновируса, что нужно для этого сделать. Это не будет молитвой.

Молитва начинается не с того, что мы берем «Молитвослов» или четки, а с того, что мы понимаем: здесь есть я и Бог, и Он меня слышит, и Он меня спрашивает: «Что ты сюда пришел? Почему ты плачешь, чадо? Ведь Я дал тебе все, почему же тебе плохо? Расскажи Мне, что у тебя болит? Расскажи Мне, с чем ты сюда пришел? Что ты хочешь от Меня получить?» Интересный вопрос. Сформулируйте ответ на него. Вот выйдет Бог и скажет: «Что тебе надо, скажи? Я сделаю». И мы не можем сформулировать, что надо. А это очень важно докопаться, — что, собственно говоря, мне по-настоящему надо. Что, собственно, меня в жизни не удовлетворяет. Почему я несчастен. Ведь так не должно быть. Мир был сотворен Богом.

И так постепенно у нас устанавливаются наши личные отношения с Богом во Христе, действительно рождается любовь к Нему, — не как идеи и принципы, — а как к живому Существу, несущему нас на Своих руках; и страшно-престрашно от этого уставшему, потому что мы, как капризный ребенок, все время кричим, орем, вырываемся и все хотим сделать сами. А Он нас по-прежнему несет, устав. Но Он обещал, что Он донесет нас до самой последней черты, ибо Он с нами до скончания века. Аминь.

Записали Светлана Наумова и Алена Плотникова

Источник: https://vk.com/wall-156269624_306