Вертикальное и горизонтальное измерения жизни

Проповедь священника Константина Корепанова. Видеозапись сделана в ночь с шестого на седьмое сентября 2024 года на Божественной литургии, которая по традиции состоялась в Верхней Пышме в крестильном храме святителя Стефана Великопермского.

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Человеческая жизнь имеет очень много измерений. Есть, так скажем, горизонтальное измерение, когда мы выстраиваем отношения с нашими близкими, в семье ли, в коллективе ли, в общине ли, – просто обращая внимание на всех людей, которые есть в этом мире, которые в чем-то нуждаются или чего-то от нас ждут; которые просят пройти с ними какое-то расстояние, или просят оказать им помощь, или выпить с ними чай; просят милости, или просят по башке. Но люди чего-то ждут от нас в этой жизни, и Бог повелел нам это им отдавать: кому налог – налог, кому честь – честь, кто заслужил наказание – тому наказание для исправления его пути или его души.

А есть вертикальное измерение человеческой жизни. Это заложено еще в тех заповедях, которые мы слышим в Ветхом Завете. «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем своим, всей крепостью своей, всей помышлением твоим, и ближнего своего, как самого себя». И там же, в Ветхом Завете, вот это всё звучит и прослеживается очень последовательно: что есть обязательства, есть действия, которые человек должен использовать, употреблять, совершать, потому что есть он, и есть Бог; есть обязанности и обязательства, которые он должен совершать в отношении близких. И Ветхий Завет еще посвящает немало места и тому, и другому. И это всё входит в контекст Нового Завета: собственно, заповеди о любви к Богу и к ближнему мы воспринимаем в контексте Нового Завета, никто из нас Ветхий Завет не читает. И то же самое мы слышим здесь о том, что надо любить Бога и надо любить ближнего.

И великий апостол Иоанн Богослов посвящает этому свое Первое послание; оно – именно о том, что любящий Бога любит и брата своего, – а любящий брата, несомненно, этой любовью к брату показывает и любовь к Богу. Но в разные эпохи, поскольку человек никогда не перестает быть грешным, поскольку в нем всегда совершается и творится зло, по его собственному выбору и произволению, ветхий человек в нём кричит и верещит, сопротивляясь. В разные эпохи человек либо вообще не обращал внимания на заповеди Божьи, хотя и считал себя христианином, либо направлял свое внимание на одну из этих заповедей: либо он старался угодить Богу всеми силами, пренебрегая ближними, – так и получаются… кто? Фарисеи. Так и получаются фарисеи: когда у них на уме только угождение Богу, а ближнего они не видят. А в иной эпохе человек обращает внимание на то, чтобы любить ближнего или, правильнее сказать, угодить ближнему, считая, что, собственно, это только и нужно. И забывает он о том, что человек-то вообще-то должен любить Бога, – любить Его.

И для человеческого сознания, которое всегда скособочивается то на одну сторону, то на другую, – как есть образ из пророков: хромает на обе ноги: то одно, то другое. И человек не может вместить обе эти заповеди в свою жизнь. Не может и никогда не сможет. Он всегда, когда он слышит эти слова, использует их так, как ему подсказывают общие тенденции – социальные, церковные и его собственная совесть, в достаточной степени зашоренная, как говорит авва Дорофей. Только в Духе Святом, только тогда, когда человек причастен к благодати Святаго Духа, когда вдохновляет его Дух, в нём обе эти заповеди находят равномерное место. И он знает, что без молитвы Богу ничего сделать человеку нельзя, и знает, что без служения человеку вся его молитва провалится в никуда.

Об этом написали святые отцы; написали это в классический период, когда сочиняли свои тексты, которые попали, в конце концов, в сборник, называемый Добротолюбие. Они писали об этом очень много. Они писали то, что я сказал: что без любви к Богу любить другого человека невозможно. Без любви к человеку вы никогда не сможете молиться Богу. Но мы-то не святые отцы, мы-то – обыкновенные. И, не имея благодати Святаго Духа, и читая святого отца, мы видим то, что́ хотим видеть. «Вот же написано: поститься, молиться, каяться и плакать, – и все, кто мешают этому, – мои враги. Ну, – написано же!» А ты на две строчки дальше прочитай, или двумя абзацами выше – ты прочитаешь другое.

Ну, я прочитал, но не увидел это, потому что мое сердце кричит о чем? «Я хочу молиться! Пустите меня помолиться, ну дайте мне сил, – что пристали-то? Ну что вы сюда все пришли? Вот, я послужил бы аккуратненько, тихонечко, один с отцом Амвросием бы, литургию часов на пять, по-гречески, – вот, хорошенько, благоговейно, – нет, вот пришли вы сюда, мешаете молиться, – семинаристы особенно. Вот они какие: нет того, чтобы спать, как положено молодым людям. Нет, приперлись, молитвенники великие, – мешают нам жить так, как мы хотим.

Вот и, конечно, я знать не знаю, – но так написано у отцов! Но хотите – найду вам цитаты о том, что когда ты причастился, – беги срочно в подземелье, замуруй себя как можно глубже, чтобы сохранить дар Святого причащения. Но через два абзаца написано совсем другое. Если ты, причастившись, закрыл от человека своё сердце, ты потерял благодать. Если ты не можешь отдать, поделиться этой благодатью с ближним, отдать ему все свое время, которое требуется на него сейчас, ты потеряешь благодать. Если ты отказал человеку на пути, Бог не услышит тебя. Это тоже написано. Но человек слышит так, как он сейчас дышит. И если он дышит не благодатью Святаго Духа, он не может совместить в себе две эти совершенно противоположные тенденции. Одна из них вертикальная, другая – горизонтальная.

В том-то и проблема, что, на самом-то деле, люди, если я вот такой весь обыкновенный человек, очень особенно нуждающийся в помощи, – отвлекают меня от Бога, неизбежно. Я хочу молиться, а они не дают. Но это же обилие нуждающихся людей завлекает меня в гущу мирской жизни. И я помогаю, помогаю, помогаю и помогаю – и в этом нахожу служение. Я могу быть рад, могу быть не рад, – но я вижу плоды своих усилий. Я вижу, что вот, человек был голоден, а теперь улыбается – сыт; что у него не было, во что одеться, а я купил ему шорты зимой, и он оделся. Всё-таки хорошо. И вижу: радуется человек. Радуется – значит, не зря я что-то ему дал, это приятно. Потому что я вижу плоды своих дел, я вижу, что я нужен, я вижу, что я даю; я вижу, что я – почти как Бог. И так обидно, так обидно, что денег в кармане мало, – я бы всех накормил, я бы всем дал всё: купил бы и машины, и квартиры, и хлебом бы накормил. И обязательно лечение в Германии бы проплатил или в Америке, если дети больные. Но это если бы у меня денег было много; жаль, денег мало – не дает больше Бог. Вот что плохо, – но я бы так много сделал добра (мне, по крайней мере, кажется) если бы у меня было много денег!

Однажды Христос был в пустыне, и сатана пришёл к Нему и говорит: вот камни; повели, – они станут хлебами; но не важно, что ты насытишься, – ты можешь накормить многих. Христос отказался, потому что, на самом деле, человеку нужен не хлеб, человеку нужно Слово Божие. Хлеб – это замечательно, он нужен, – но хлеб приведёт его куда? В землю. Только в землю. Он сгниёт, как и всё, что питается хлебом. Он не сможет спастись. Его короткая жизнь будет сытой, но бессмысленной.

Сатана говорит: хочешь, я дам тебе власть над всем миром? Сколько добра ты сможешь сделать со своим-то благочестием! Нет, говорит Христос, – нет. Царство Мое не от мира сего. Если Я стану царем, Я никому не принесу пользы, потому что царство Мое открывается только любящим Меня. Надо, чтобы человек полюбил, силой я не могу никого к Себе привести. И если даже появится правитель самый благочестивый, самый богатый и будет безостановочно делать добро, он ничего не достигнет совершенно. У него ничего не получится в лучшем или худшем случае, – смотря с какой стороны смотреть. Его просто убьют все те люди, которым он доверяет; те люди, которых он облагодетельствовал, убьют его.

Сатана говорит: сделай чудо. Все уверуют, – это же хорошо, когда все веруют: все спасутся. Нет, говорит, – никто не уверует. Чудо не способно дать человеку веру. Оно может принудить его поклоняться Богу, но веры ему не даст, потому что сам смысл, сама суть веры – в том, чтобы быть с Богом, когда никаких чудес нет; когда Он меня не слышит, а я в Него верю.

Когда родитель белый и пушистый, любить его – одно удовольствие и мне, и ему. Но это же не любовь, потому что только стоит ему разгневаться – я сразу на него обижаюсь. А где же твоя любовь? И все эти вещи Христос показывает в самом начале Своей проповеди, отвергая всё то, что́ мы так любим делать, что́ нам так кажется необходимым для проповеди Евангелия: накормить, напоить, помыть, совершить чудо исцеления на глазах у несчастного человека и заставить его ходить в храм, – и всё: человек спасся, как нам кажется.

Мы делаем ровно противоположное всему тому, чему учил Христос. Нет, конечно, – Он говорил и о милости, и о служении. Но когда мы забываем о вере и о любви к Богу, служение становится бесплодным, оно ничего не созидает – ни нашу душу, ни душу тех, кому мы служим. Потому что созидает душу человека что? Вера в Иисуса Христа, любовь к Иисусу Христу, лично к Нему, – любовь, личное предстояние перед Ним в молитве. И это трудно, я еще раз повторю уже который раз, – трудно вместить человеку, если он не согрет благодатью Святого Духа. Только в Духе противоречия никакого нет. Только в Духе все равномерно и гармонично, и одно другому не противоречит. Только в Духе человек и то делает, и другого не оставляет.

Вот известный эпизод, – много раз вспоминали его совсем недавно, потому что праздновали Успение. Пришел Христос в дом к Марфе и к Марии. Марфа стала накрывать на стол. Хорошее дело? Конечно. Она же заботится, ведь Христос-то, конечно, может и не поесть, – а ученики-то хотят обязательно, они-то хотят, – и хотят немало поесть. Для них надо накрыть стол. А Христос, ожидая, пока будет накрыт стол, что-то говорит, и Мария, вместо того, чтобы помогать сестре, сидит и слушает, что говорит Христос. Хорошее дело делает Марфа, хорошее дело делает Мария. Но с одним отличием: служение Марфы не пойдет в царство Божие. Состояние Марии – пойдет. Потому что там не надо служить никому. Там все у всех есть.

И если весь смысл моей жизни в том, чтобы служить, я буду бегать от кедра к кедру, от пальмы к пальме, говоря: надо тебе что-нибудь? – Нет, у меня все есть. – А тебе надо? – Нет, ничего не надо, все есть. Ну а тебе чем помочь? – Ничем не надо. – А что я тут тогда делаю? Пойду в ад, там всем все надо. Принесу туда воды, принесу туда еды, принесу туда пальму посажу. Буду в аду жить, там я нужнее. А тут никому от меня толку никакого нет. Скучно у вас тут, скучно.

А Мария сохранит свое служение и там. Потому что всё её служение – это сердцем, душой, умом, телом быть устремленным к Богу. Это и есть жизнь, вечная жизнь, в этом и есть смысл. Но стоит это так сказать, вот так расставив акценты, – человек вне духа сразу возмущается: «Да что же теперь, не кормить, что ли?» Кормить. «Так что же, теперь сидеть и слушать только, как батюшка говорит?» Нет, кто-то и батюшку кормить должен. А то он поговорит-поговорит – и сдохнет от голода. Кто-то должен позаботиться о том, чтобы его накормить. Это нужно.

Нет никакого различия, но служение столов закончится с кончиной этого мира и со смертью этого человека. А внимание Богу не кончится никогда. Если Бог повелел мне здесь заботиться о столах, – я забочусь по воле Его. Но я должна выкроить время для того, чтобы побыть с Ним. Потому что именно это будет главное. Я должна научиться за столами или за посудомойкой, или за гладильной доской, или за уроками с ребенком, или на своей работе научиться воспринимать свою работу как служение Богу. Ибо как сегодня читалось в Евангельском отрывке, – кто служит Богу, тот за Ним и пойдет.

Как же, – значит, я суетой занимаюсь? Нет, не суетой, если ты воспринимаешь глажение одежды или строительство дома, или уроки с ребенком, или стояние у поварской плиты как послушание, данное тебе Богом для служения людям. Но если ты перестанешь молиться, перестанешь устремлять свое сердце к Богу, для тебя это станет просто работой. Ты потеряешь ве́дение, – это будет просто обыкновенной деятельностью. Если ты упорно не хочешь молиться, – то, в конце концов, это станет плохой деятельностью, страстной деятельностью, а потом и разрушительной и для тебя, и для другой деятельности: хотел как лучше – получилось как всегда.

Поэтому нужно находить время для того, чтобы помолиться, для того, чтобы собраться и устремить свою молитву к Богу, – и эту молитву найти в сердце и сохранить её.

Для чего? Вот мы, например, поехали на святое место какое-нибудь. Далеко, – например, в Лавру или Псковские Печоры. Или недалеко, – например, на Ганину яму. Встали там и молимся, и молимся; никто нас не знает, никто к нам не бежит: Здравствуй, я тебя не видел тысячи лет, как дела? – Да подожди! Да что подожди, – расскажи хоть, как все дела?

А как накричишь в сердце-то, – смысла уже никакого нет; всё, отмолился, – можешь уходить дальше. Так что надо найти место, чтобы тебя не знали, чтобы никто к тебе не подбежал, никто с тобой не обнимался, никто не целовался, потому что ты сюда приехал не обниматься, не целоваться, не говорить, а молиться.

И вот, ты стоишь у раки преподобного Сергия или перед чудотворной иконой стоишь и молишься. И поскольку тебя никто не отвлекает, никто не обращает внимания, все тут со своим горем пришли, – тебе вдруг открывается… Что? .. что́ я должен делать тогда, когда закончится эта молитва, и я приеду домой. Я обретаю эту путеводную нить: я должен, например, терпеть свою жену и всегда за неё молиться. И, пока я буду это делать, Бог меня никогда не оставит. Я, окрыленный, теперь понимаю, что и в этой моей не очень приятной семейной жизни есть смысл; Бог это видит, Бог это знает и сказал: ты только дотерпи, родненький, до конца – и спасётесь вместе. И я, окрыленный, еду назад, зная, что теперь я не просто бессмысленно терплю какие-то скорби, а созидаю свою душу.

Источник: https://vk.com/wall-156269624_7076