Смысл притчи о Страшном суде и милость как образ жизни

О чем же эта притча? Есть такая мысль одного опытного московского священника, недавно им сказанная. Он говорит: «Если вас Евангелие перестало удивлять, надо срочно что-то делать».

Потому что Новый Завет – всегда новый. Он читается всегда по-новому. Если вы читаете и вам кажется, да я триста лет это читал – у вас проблемы с вашей душой. Потому что Евангелие так написано, что оно всегда удивляет. Всегда открываются новые грани, ты всегда читаешь его как бы по-новому: «А я это не замечал. Что же мне теперь будет-то за все это? Как же мне теперь жить-то, если такие слова написаны в Евангелии?» И человек, читая Евангелие, должен постоянно удивляться, ибо это Новый Завет. И в 20-ом веке, и в 30-ом веке, если человечество доживет, оно будет читать Новый Завет как НОВЫЙ Завет, как нечто новое, ни на что не похожее и ранее неслышимое речь и слово.

Но о чем, все-таки, притча о Страшном суде нам говорит? Конечно, любой человек, который занимается социальным служением, скажет, что это притча о социальном служении. И мысленно себя похвалит. Он скажет: «Был, Господи, был. И в больницах был, и голодных кормил, и нагих одевал – все, Господи, делал. Так что мне это не страшно».

Отчасти – да. Но эта притча не о социальном служении. Если для вас кормление голодных или посещение больных – только социальное служение, для вас встреча со Христом будет так же страшна, как для всех прочих. Эта притча не о социальном служении, а о милости как личном факторе бытия. О том, что человек должен стяжать милосердие. Я бы даже сказал не милосердие, мне это слово не нравится, а милостивое отношение ко всему, что он видит, знает, к чему прикасается. Милость как модус существования живого существа. Но милость, рожденная не слабым характером, не малодушием, а милость, порожденная верой во Христа, Который милует все творение.

Почему это так важно? В социальном служении очень много хорошего, объективно хорошего, признаваемого обществом как хорошее. И этим оно плохо. Потому что человек делает это потому, что оно – хорошее дело. Почему же не делать это дело, если оно хорошее само по себе и всеми признается как хорошее? Где же тут крест? Вопрос, скажем, такой: а если человек во Христа не верит, а в больницу служить идет? Медсестра, например. Она спасется? Она же ходит и делает это, причем не по два часа в сутки, как сестра милосердия, не по три, не по шесть – она работает там. Порой работает допоздна каждый день. Неужели она не спасется? А врач?

То есть, если мы ставим это как краеугольный камень в основу нашей христианской жизни, тогда, по логике вещей, мы вообще не должны в храм ходить. Ведь время, которое мы проводим в храме или на лекциях Корепанова, мы могли бы лучше потратить, чтобы пойти и посетить больного или одеть нагого. А мы тратим зря свою жизнь. Тогда, в этом смысле, правы протестанты, которые, конечно, ничего не понимают ни в Евангелии, ни в духовной жизни, но формально, если брать эту притчу в их интерпретации как единственное выражение самой сути христианства, – храмы вообще не нужны. Лучше на эти деньги накормить голодных. Не нужны золотые купола, лучше одеть нагих. Не нужна вся эта золотая утварь – если она вообще есть где-нибудь в наших храмах, – лучше на эти деньги провести воду куда-нибудь в Чад, чтобы там люди не умирали с голода. Понимаете?

Если бы эта притча была об этом, тогда, действительно, все люди должны думать только об одном-единственном. Не о молитве, не о посте, не о храмах, не об Евангелии – они должны думать только о том, как бы всех голодных накормить, всех нагих одеть, всех заключенных выпустить из тюрем или, по крайней мере, устроить им там райскую жизнь, а всех больных исцелить или превратить наши больницы в оазисы райской жизни.

Американское общество это сделало. Там, конечно, еще есть голодные. Они периодически туда приезжают из соседней Мексики. Но в целом-то, больницы и тюрьмы там очень хорошие. Или в Европе, например. Правда ведь? Вот истинно христианские страны. Они превратили жизнь человека в больнице и в тюрьме в ничем не отличающуюся от жизни человека во всех остальных частях Европы. У них заключенный живет лучше, чем у нас средний российский гражданин, среднестатистический. Так, значит?

Вообще, с социальным служением очень осторожно надо. Потому что социальное служение при отсутствии трезвости очень легко приводит к социальным революциям и к тому, что люди уходят из церкви. А ведь это искушение. Помните, сатана предлагает Христу превратить камни в хлебы. Он отказался. А когда за Ним пошли люди, которых Он питал, – пятью хлебами насытил пять тысяч человек, – они пошли за Ним, и Он не дал им хлеба. Он говорит: «О, род лукавый и прелюбодейный, вы же ходите за Мной не потому, что вам нужен Христос, а потому что вы ели и насытились. Вам так хорошо ходить и есть, есть и ходить». Ничего делать не надо, Христос накормит. Понимаете? Ведь Христос может накормить и одеть всех. А Он говорит: «Нищие всегда будут среди вас, чтобы вы всегда имели возможность делиться своим с теми, у кого нет».

Дело не в том, чтобы их накормить, и дело не в том, чтобы их одеть. А дело в том, чтобы научиться разделять свое с другим. А это и есть милость. Когда мы делимся тем, что у нас есть, с тем, у кого этого нет. Когда мы принимаем чужую боль как свою. Если мы буквально понимаем эту притчу, то монахи не спасутся. Они же не ходят в тюрьмы, не одевают, не кормят. Сергий Радонежский что такого сделал? Или Серафим Саровский. Или афонские монахи, египетские монахи, палестинские монахи. Две третьих наших святых – это люди, которые никакой благотворительностью, никаким социальным служением не занимались вовсе и заниматься не могли. Они оставляли все, что у них было, и уходили, и не думали об этом.

А вот, например, житие Феодора Едесского. Читали? Очень рекомендую вам, в изложении Димитрия Ростовского. Жили два брата монаха, подвижника. Жили, как положено, путем, в разных пещерках. Соединялись вместе, чтобы помолиться, разделить скудную трапезу. Расходились для уединенной молитвы. Жили по словам псалма: «Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе». Замечательно. И вот однажды шли они по каким-то своим делам, как положено опять-таки монахам – старший впереди, младший позади на каком-то расстоянии. И вот младший идет и видит: старший остановился, как вкопанный, потом прыгнул и пошел, даже побежал дальше. Он думает, что это так неадекватно старший себя повел? Идет дальше. Смотрит, лежит большой кусок золота. Он так: «Как же, это же Бог посылает. Что старший-то убежал?» Он думает, зачем прыгать-то? Вот же сколько на этот кусок золота можно сделать добра. Взял этот кусок золота, пошел в Едессу и стал делать добро. И правда сделал добро: построил монастырь, построил богадельню, приют для сирот, все это устроил, распорядился, чтобы было хорошо. И когда он это сделал, он понял, что он все потерял. Что он потерял внутреннюю жизнь. Он больше не чувствует Бога. Правда, понял он это не сразу. Он радостно идет обратно в пустыню, возвращается к брату. А брат его не пускает. И только там, в пустыне, Бог ему открыл, что он теперь мертвый. Добра-то он сделал много, но он мертвый. Ему потребовалось много лет (брата он больше не нашел и никогда не увидел), чтобы это вернуть. Он стал столпником, построил столп и, главное, он переживал, что потерял связь с братом, он больше не чувствует брата, брат больше для него не родной. А для него это была жизнь. Он сделал много вещей, но потерял Бога, брата и любовь. Любовь, которой он жил, он потерял. И он понял, от чего убежал его брат и от чего не мог убежать он сам. Хотя сделал большую кучу полезных вещей, которые функционировали прекрасно и без него. Но он-то потерял себя и потерял Бога, и долгим подвигом пришлось все это возвращать.

И действительно, ведь Бог может сделать все. Давайте помолимся, чтобы всех голодных накормил Бог. Ведь именно это становится идеалом общества всеобщего потребления, чтобы голодных не было вообще. А ведь это не выход из положения, потому что мы должны иметь рядом людей, с которыми нужно делиться. Они нам крайне необходимы. Вопрос не в том, чтобы их накормить, а в том, чтобы мы разделили с ними хлеб. Не в том, чтобы одеть, а чтобы мы разделили с ними одежду. Не в том, чтобы прийти в тюрьму… Я уж не буду эту мысль дальше развивать. Ну пришли мы в тюрьму, и что? Ну, посидели с ним, два, три, четыре часа, что дальше-то мы можем с ним сделать? Денег ему дать, что? Помолиться за него и дома можно. Облегчить ему жизнь? А надо ему жизнь облегчать? Он же наказание отбывает за какие-то свои грехи и тем самым избегает вечного наказания. Мы должны каким-то образом разделить с ним свое сердце, дать ему понять, что в нашем сердце нет отчужденности от него, что мы считаем его своим братом и готовы это братство подтвердить не количеством оставленных у него денег, а переживанием за его судьбу, молитвой за него, утешением его, поддержкой его, вдохновением его. То есть мы считаем его своим братом. Мы готовы его поддержать, несмотря на то, что он оступился. То есть, мы должны сделать с ним то, что делал отец Арсений в известной книжке, относясь таким образом к заключенным. Больше мы ничего и не можем сделать с ним.

Также и больницы. Ну, конечно, там нужно ухаживание – замечательная вещь. Но это сейчас делают медсестры. Что мы реально можем делать? Не отвернуться от человеческого страдания. А это очень больно, потому что, когда ты сидишь со страждущим человеком, ты тоже начинаешь страдать. Тяжело двадцать часов просидеть у постели больного. Мы не можем облегчить его боль. А Бог этого не делает, хотя может. Но Он почему-то этого не делает. Что мы можем сделать? Разделить его боль. Как Паисий Святогорец говорил: «Когда чужая боль становится своей». Взять его боль на себя. Понести эту боль вместе с ним, держа его за руку, находясь вместе с ним в одной душной комнате, пропахшей лекарствами. Хотя у самих уже уныние такое страшное, а мы поддерживаем его, смотрим ему в глаза и говорим: «Не бойся, я с тобой, я тебя не оставлю». И утешать, насколько хватает сил. Вот же что требуется.

Не просто формальное исполнение какого-то дела, пришли, исполнили и довольны. Хорошо ли стало от этого человеку? Душа его утешилась? Душа почувствовала, что мы его любим, или нет? Ведь часто людям не хватает именно этого. Что больным, что в тюрьмах. Есть-то у них есть что, и одеть есть что, и лекарства у них есть. Но нет человека, который бы сел с ними и сказал: «Знаешь, а ты ведь не напрасно прожил жизнь. Она у тебя ценная. Ты то-то, то-то сделал, я знаю. Не бойся, ты достойный человек, хотя бы просто потому, что не умер где-то под забором. Ты вот, на койке, как человек. И я смотрю в твои глаза, и я говорю, что все не так плохо, потому что нас двое. И нам вдвоем не плохо». Это когда мы сердце в ладони вкладываем, в его руки, в руки страждущего человека. Неважно, голодный он, нагой, в больнице или в тюрьме, но это и есть милость. Жизнь, разделенная с другим человеком. А не формальное исполнение какого-то действия, которое ничего не дает. Надо увидеть в человеке родное существо. Любой человек как родное существо: как мать, как отец, как брат, как сестра, как сын или дочь. Чтобы объятия его были такие же искренние, как объятия своего ребенка или родителей. Чтобы мы поняли, что все мы одно целое, одни люди. Все страждущие, каждый по-своему, все нуждающиеся в любви других людей.

Вот это состояние является искомым. Не просто формальное «я сделал»: я сегодня у больного был уже, на сегодняшний день я себе Царство Божие обеспечил. Допустим (это неправда, но допустим), вы отдаете больным все свое время, все свои силы, всю свою жизнь. А мужу, детям вы отдаете? Почему только больной? Почему не ваш сын? Он не нуждается в любви? Ему она не нужна? Но я заметил, что есть такая категория людей, которым любить несчастного человека в страдании легче, чем собственного ребенка. К ним ребенок приходит и говорит: «Мам, ну побудь ты со мной». Она говорит: «Нет, сынок, мне некогда. У меня служение». А ребенку – не служение? За него Христос не умер? Он не хочет, чтобы этот ребенок вошел в Царство Божие? А если мы, например, послужили больным людям, а ребенок наш стал наркоманом и умер в подворотне, – это будет для нас оправданием? Почему же мы ему не послужили? Почему же он для нас не стал столь же ценен, как болящая бабушка, или заключенный, или ребенок в психоневрологическом диспансере? Мы всегда, что-то отдавая, забираем это у кого-то другого. А апостол Павел, например, говорил: «Кто не заботится о домашних, тот отрекся от Христа и хуже неверного». То есть, когда мы отдаем сердце больным людям, заключенным, голодным – это избыток любви, которую мы уже научились отдавать своей семье. Мы посмотрели в глаза своим родным и увидели, что они счастливы, потому что они накормлены нашей любовью. И мы говорим: «Можно, я еще – у меня еще осталось немного любви, – я пойду, поделюсь с тем, кому она нужна?» Мне говорят: «Конечно, иди. Мы еще и с тобой пойдем». Потому что они насыщены любовью. А если я ухожу служить, а они кричат: «Папа, останься, ты нам нужен». Я говорю: «Нет, я другим нужнее». Это – христианство? Это так поступали святые? Или так написано в Библии? Или церковь этому учит?

Поэтому, на самом деле, как только мы начинаем формализовать дела милосердия, формализовать социальное служение – мы отклоняемся от Евангельского пути. Евангелие от нас требует быть милостивыми ко всем, служить всем, отдавать сердце свое всем. И первые люди, которые учат нас этому, – это наша семья: наши родители, в самом начале, потом наши мужья, жены, потом наши дети. И когда мы им научились служить, в общении с ними стяжали милостивое сердце, тогда мы идем к другим и делимся этим. Но представлять, будто Христос в тюрьме и в больнице, а в собственном доме Его нет, представлять, что Христос ходит только на вокзале в образе голодного человека, а в администрации города не сидит, – будет преступление. Он тоже там есть. Он там, где есть человек. Он там, где есть люди, и все люди нуждаются в этой милости. Если мы жалеем голодного, но не пожалеем богатого, если мы жалеем человека, который не имеет одежды, но не жалеем человека, который замучился в суете чиновничьей жизни, то мы не христиане. Если мы разделяем людей на тех, кого пожалеть можно, и на тех, кого жалеть нельзя, – мы лукавим. Это не христианский путь. Просто во времена Христа, когда Он это говорил, являть милость и заботиться о своих домашних было нормой, и это делали все. А идти к людям обездоленным не всякому-то и хотелось. И Он поэтому и говорит, что если вы только домашних любите, а к страждущим не идете, то это очень мало, вы не спасетесь. Но в наше время в пору уже говорить и о любви к домашним, потому что мы не любим своих детей, мы не любим своих, особенно, мужей, родителей, мы не служим им. А это так же необходимо, как и то, что мы называем социальным служением.

И поэтому смысл в том, чтобы научиться любить, научиться миловать всех, стяжать такое свойство внутри своего сердца, такое чувство, такое качество, такую энергию, благодатную энергию, Божественную, при которой мы могли бы являть милость всякому человеку, который встретился нам на пути, не разделяя ни с кем. Каждый человек, даже сатанист нуждается в том, чтобы с ним разделили что-то, чтобы к нему протянули человеческую руку и человеческое сердце, и сказали: «Не бойся, я тебя не брошу. Мы будем вместе. Я буду молиться за тебя и ходатайствовать за тебя перед Богом». Понимаете, вот это протянутое сердце – вот что требуется по этой притче.

Источник: https://vk.com/wall-156269624_238